Сирия-Израиль: разрыв между восприятием и реальностью

Как американский уход из Сирии подтвердил худшие прогнозы — и выявил новые угрозы

Анализ основан на январском опросе 2026 года, проведённом Аналитическим центром «Дор Мория» в рамках проекта «Хайфский формат». Выборка: 1009 респондентов, репрезентативная для населения Израиля. Погрешность: ±3,1% при доверительном уровне 95%.


Один из самых опасных моментов в планировании национальной безопасности наступает не тогда, когда угрозы усиливаются, а когда общество неверно считывает карту угроз. Месяц назад Аналитический центр «Дор Мория» исследовал разрыв между восприятием израильской общественности и геополитической реальностью. На вопрос, какое государство способно нейтрализовать турецкую угрозу, 55% респондентов назвали Соединённые Штаты; только 6,4% указали на Россию.[1] Когда речь зашла о будущем буферной зоны в Сирии, лишь 4,7% сочли возможным развёртывание там российских сил.

Январь 2026 года показал цену этого разрыва — не в абстракциях, а в стремительной перестройке баланса сил в Сирии и пересчёте израильского сдерживания.

От планов к катастрофе: курдский коллапс

В декабре мы задавали вопрос: «США планируют вывести свои силы. Кто заполнит вакуум?» Опасение было понятным: вывод примерно 2000 американских военнослужащих из северо-восточной Сирии — объявленный как поэтапная передислокация — устранит защитный зонтик, который позволял Сирийским демократическим силам под курдским руководством удерживать территории, охранять заключённых ИГИЛ и контролировать нефтедобывающие районы. Ответ пришёл быстрее, чем ожидалось, — и он оказался хуже любых прогнозов.

За две недели января Сирийские демократические силы — союзники Америки на протяжении десятилетия, сила, уничтожившая халифат ИГИЛ, — утратили способность функционировать как самостоятельный военный актор. Провинции Ракка и Дейр-эз-Зор были потеряны. Нефтяные месторождения перешли под контроль Дамаска. Курды были отброшены в провинцию Хасака, их историческую родину.[2]

Цена этого поражения выходит за пределы территориальных потерь. Оценки числа боевиков ИГИЛ, бежавших из охраняемых курдами тюрем, варьируются от 200 до 1500 человек — широкий разброс отражает расхождения между оценками Пентагона и открытыми источниками, без какой-либо независимой верификации на данный момент. Отдельно Пентагон организовал передачу более 7000 подозреваемых в принадлежности к ИГИЛ иракским властям — шаг, охарактеризованный американскими чиновниками как экстренная мера для предотвращения массовых побегов из тюрем. Сенаторы Грэм и Маккол предупредили о возможном возрождении халифата.

Соглашение от 20 января подвело окончательную черту: бойцы СДС должны быть интегрированы в сирийскую армию индивидуально — не как формирование, а как отдельные лица. Это была не просто картографическая перемена. Политическая формализация коллапса фактически демонтировала курдскую автономию, устранив косвенный стабилизирующий буфер, функционировавший годами.

Посол Том Баррак — одновременно аккредитованный при Анкаре и Дамаске — публично обвинил курдского командира Мазлума Абди в попытке «втянуть Израиль в конфликт».[3] Подтекст было трудно не заметить: Вашингтон рассматривает израильские интересы как препятствие для своей сирийской стратегии.

Америка не просто ушла. Её уход объективно укрепил позиции Турции в Сирии и в более широком регионе.

Турция против Израиля: военное сдерживание вместо дипломатии

В декабре мы отмечали, что около 80% израильтян считают Турцию угрозой, но при этом 65% не следят за этой темой. Январь 2026 года продемонстрировал, что угрозу больше нельзя игнорировать. То, что возникло, было не дипломатическим трением, а активным военным сдерживанием.

За семь месяцев после падения Асада Израиль резко усилил воздушную кампанию по всей Сирии. Новый президент Сирии Ахмед аль-Шараа заявил на Дохийском форуме в начале декабря, что Израиль провёл более 1000 авиаударов и осуществил около 400 вторжений на сирийскую территорию с момента смены режима.[4] Для сравнения: за предыдущие семь лет, согласно открытым базам данных, Израиль провёл примерно 334 удара. Интенсивность увеличилась примерно втрое.

Что стоит за этими цифрами? Согласно израильским и региональным источникам, Анкара планировала развернуть три военных объекта в центральной Сирии для проецирования силы в регионе. Израильские удары вынудили приостановить это развёртывание. Это больше не дипломатическое противостояние — это военное сдерживание, обусловленное структурной несовместимостью.

Механизм деконфликтации существует: согласно региональным источникам, между вооружёнными силами двух стран была установлена военная горячая линия через Азербайджан. Но это технический инструмент, а не политический. Фундаментальное расхождение интересов никуда не делось.

Турция стремится к централизованной Сирии под своим патронажем. Израиль заинтересован в фрагментированной Сирии с буферными зонами. Эти цели несовместимы. Анкара рассматривает Израиль как главную угрозу стабильности новой Сирии. Более того, Турция побуждает Дамаск запросить российских военных наблюдателей на юге — чтобы ограничить свободу действий Израиля.

Парадокс очевиден: те же 55% израильтян, которые в декабре рассчитывали на США в нейтрализации турецкой угрозы, теперь наблюдают, как американский уход усиливает руку Турции.

Россия: от слепого пятна к незаменимому каналу

В декабре только 4,7% израильтян считали развёртывание российских сил в сирийской буферной зоне реалистичным сценарием — несмотря на то, что Россия сохраняет военно-морскую базу в Тартусе и авиабазу в Хмеймиме, а новый президент Сирии запросил возвращение российской военной полиции. Мы назвали это несоответствие «слепым пятном». Январь подтвердил диагноз — и добавил новое измерение.

14 января 2026 года Washington Post сообщила о событии, прошедшем в основном незамеченным израильской общественностью: в конце декабря 2025 года Москва организовала секретный канал связи между Израилем и Ираном. Израильские чиновники использовали российский канал, чтобы уведомить иранское руководство о том, что Израиль не нанесёт удар по Ирану, если не подвергнется атаке первым. Иран ответил через тот же канал взаимными заверениями. Согласно газете, администрация Трампа узнала об этом обмене постфактум.[5]

16 января 2026 года Путин провёл отдельные телефонные разговоры с Нетаньяху и президентом Ирана Масудом Пезешкианом в один день. Согласно Кремлю, «российская сторона подтвердила приверженность продолжению посреднических усилий и содействию конструктивному диалогу».

Это не аргумент в пользу сближения с Москвой. Это наблюдение о каналах. Россия — единственный актор, поддерживающий рабочие отношения одновременно с Израилем, Ираном, Турцией, арабскими государствами и новым сирийским правительством. Долгое время воспринимаемая в израильском публичном дискурсе как периферийная, Москва доказала, что является одной из немногих платформ, поддерживающих функциональные каналы по всей региональной карте. Это функция, которую в настоящее время не может выполнять ни один другой игрок.

Январский опрос фиксирует примечательную динамику: 46,4% израильтян ожидают, что отношения с Россией «останутся неизменными» в 2026 году. Это самый высокий показатель стабильности среди всех внешнеполитических измерений — почти вдвое выше, чем для США (23,4%). Однако стабильные ожидания не следует путать с запросом на углубление взаимодействия: пока что это пассивное принятие статус-кво, а не осознанный стратегический поворот в сторону Москвы.

Новая иерархия угроз: исторический сдвиг

Январский опрос зафиксировал то, чего не было в декабрьских данных: впервые внутренние проблемы обогнали Иран как основную воспринимаемую угрозу в глазах израильтян.

Цифры: внутренние социально-экономические и политические условия — 35%. Иран — 25,8%. Разрыв в 9,2 процентных пункта.

Это не означает, что иранская угроза воспринимается как уменьшившаяся. Но приоритеты сместились — и сместились неравномерно. Для светских израильтян (44,2%) и арабского сектора (43,5%) доминирующая угроза — внутренняя. Среди традиционных респондентов на первом месте Иран (33,1%). Религиозные респонденты распределяют свою озабоченность между внутренними проблемами (24%), Ираном (27,5%) и ростом антисемитизма (17%).

Эта внутренняя расходимость несёт стратегические последствия. Традиционная модель «сплочения вокруг флага» перед лицом внешнего врага перестала функционировать. Для значительной части общественности апелляция к иранской угрозе воспринимается не как мобилизующая сила, а как отвлечение от насущных внутренних проблем. Общество, разделённое в иерархии угроз, с трудом поддерживает последовательное долгосрочное сдерживание.

Вместо заключения: уроки января

Месяц назад мы писали о разрыве между восприятием и реальностью. Январь 2026 года не закрыл этот разрыв — он обнажил его.

Когда речь шла о нейтрализации турецкой угрозы, 55% рассчитывали на Америку. Американский уход из Сирии объективно усилил Турцию.

Только 6,4% видели роль России в региональном балансе. Россия обеспечила единственный работающий закрытый канал между Израилем и Ираном.

Тридцать семь процентов верили, что буферная зона на сирийской территории останется под израильским контролем. Но с фактическим устранением курдов как боевой силы сирийско-турецкие войска теперь получили возможность сконцентрироваться на южном фронте.

Впервые внутренние проблемы Израиля превзошли иранскую угрозу в глазах израильской общественности. Общество настолько глубоко расколото, что не может договориться о том, кто главный враг.

Январь 2026 года не привнёс новых угроз для Израиля. Он разрушил утешительные иллюзии. Урок — не пессимизм, а ясность. Стратегическое планирование не может опираться на предпосылки, которые более не работают. Когда восприятие отстаёт от реальности, стратегия становится реактивной, а не упреждающей — а реакция всегда содержит задержку.


Методология

Исследование проведено Аналитическим центром «Дор Мория» в партнёрстве с Центром «Геокартография» в рамках проекта «Хайфский формат». Выборка: 1009 респондентов, репрезентативная для населения Израиля (еврейский и арабский сектора). Погрешность: ±3,1% при доверительном уровне 95%. Опрос проведён в январе 2026 года на основе базовых данных декабря 2025 года.


Источники

[1] Аналитический центр «Дор Мория». (Декабрь 2025). «Israelis and Syrians Crisis».

[2] Associated Press. (Январь 2026). «Syrian Democratic Forces Withdraw to Hasakah Province».

[3] Times of Israel. (Январь 2026). «US Envoy Pans Israel’s Syria Intervention, Doubles Down on Support for Damascus».

[4] Washington Institute for Near East Policy. (Декабрь 2025). «Prospects for Syria-Israel Relations».

[5] The Washington Post. (14 января 2026). «Israel, Iran Exchanged Secret Messages Through Russia».

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Старые
Новые Популярные

Syria-Israel: The Gap Between Perception and Reality

How the American Withdrawal from Syria Confirmed the Worst Predictions — and Exposed New Threats

Analysis based on a January 2026 survey conducted by the Dor Moria Analytical Center under the Haifa Format project. Sample: 1,009 respondents, nationally representative of the Israeli population. Margin of error: ±3.1% at 95% confidence level.


One of the most dangerous moments in national security planning is not when threats intensify, but when societies misread the threat landscape. A month ago, the Dor Moria Analytical Center examined the gap between Israeli public perception and geopolitical reality. When asked which state could neutralize the Turkish threat, 55% of respondents named the United States; only 6.4% pointed to Russia.[1] When asked about the future of the buffer zone in Syria, just 4.7% considered the deployment of Russian forces there a possibility.

January 2026 revealed the cost of that gap — not in abstractions, but in the rapid reordering of Syria’s balance of power and Israel’s deterrence calculus.

From Plans to Catastrophe: The Kurdish Collapse

In December, we asked: «The U.S. is planning to withdraw its forces. Who will fill the vacuum?» The concern was straightforward: a drawdown of the roughly 2,000 American troops in northeastern Syria — announced as a phased repositioning — would remove the security umbrella that had allowed the Kurdish-led Syrian Democratic Forces to hold territory, guard ISIS detainees, and control oil-producing regions. The answer came faster than expected — and it was worse than any forecast.

In the space of two weeks in January, the Syrian Democratic Forces — America’s allies for a decade, the force that destroyed the ISIS caliphate — ceased to function as an independent military actor. The provinces of Raqqa and Deir ez-Zor were lost. Oil fields fell under Damascus’s control. The Kurds were pushed back into Hasakah province, their historic heartland.[2]

The cost of this defeat extends beyond territory. Estimates of ISIS fighters who escaped from Kurdish-guarded prisons range from 200 to 1,500 — the wide spread reflecting the gap between Pentagon assessments and open-source reporting, with no independent verification yet possible. Separately, the Pentagon facilitated the transfer of more than 7,000 suspected ISIS detainees to Iraqi custody — a move characterized by U.S. officials as an emergency measure to prevent mass jailbreaks. Senators Graham and McCaul have warned of a potential caliphate resurgence.

The January 20 agreement drew the final line: SDF fighters are to be integrated into the Syrian army individually — not as a formation, but as separate persons. This was not merely a cartographic change. The political formalization of the collapse effectively dismantled Kurdish autonomy, eliminating an indirect stabilizing buffer that had functioned for years.

Ambassador Tom Barrack — simultaneously accredited to both Ankara and Damascus — publicly accused Kurdish commander Mazloum Abdi of attempting to «drag Israel into the conflict.»[3] The implication was hard to miss: Washington views Israeli interests as an obstacle to its Syria strategy.

America did not simply leave. Its withdrawal objectively strengthened Turkey’s position in Syria and across the broader region.

Turkey vs. Israel: Military Deterrence Replaces Diplomacy

In December, we noted that roughly 80% of Israelis consider Turkey a threat, yet 65% do not follow the issue. January 2026 demonstrated that the threat can no longer be ignored. What emerged was not diplomatic friction, but active military deterrence.

In the seven months following Assad’s fall, Israel dramatically escalated its air campaign across Syria. Syria’s new president, Ahmed al-Shara, stated at the Doha Forum in early December that Israel had conducted more than 1,000 airstrikes and staged some 400 incursions into Syrian territory since the regime change.[4] For comparison: over the preceding seven years, according to open-source tracking databases, Israel carried out an estimated 334 strikes. The intensity increased roughly threefold.

What lies behind these numbers? According to Israeli and regional reporting, Ankara had planned to deploy three military installations in central Syria to project power across the region. Israeli strikes forced a suspension of that deployment. This is no longer a diplomatic standoff — it is military deterrence driven by structural incompatibility.

A deconfliction mechanism exists: according to regional sources, a military hotline has been established between the two countries’ armed forces, routed through Azerbaijan. But this is a technical instrument, not a political one. The fundamental divergence of interests has not gone away.

Turkey seeks a centralized Syria under its patronage. Israel has an interest in a fragmented Syria with buffer zones. These objectives are incompatible. Ankara regards Israel as the primary threat to the stability of the new Syria. Moreover, Turkey is encouraging Damascus to request Russian military observers in the south — in order to constrain Israel’s freedom of action.

The paradox is stark: the same 55% of Israelis who in December counted on the United States to neutralize the Turkish threat are now watching as the American withdrawal strengthens Turkey’s hand.

Russia: From Blind Spot to Indispensable Channel

In December, only 4.7% of Israelis considered the deployment of Russian forces in the Syrian buffer zone a realistic scenario — despite the fact that Russia maintains a naval facility in Tartus and an air base at Khmeimim, and that Syria’s new president had requested the return of Russian military police. We described this disconnect as a «blind spot.» January confirmed the diagnosis — and added a new dimension.

On January 14, 2026, the Washington Post reported an event that went largely unnoticed by the Israeli public: in late December 2025, Moscow facilitated a secret back channel between Israel and Iran. Israeli officials used the Russian channel to notify Iranian leadership that Israel would not strike Iran unless attacked first. Iran responded through the same channel with reciprocal assurances. According to the Post, the Trump administration learned of the exchange after the fact.[5]

On January 16, 2026, Putin held separate phone calls with Netanyahu and Iranian President Masoud Pezeshkian on the same day. According to the Kremlin, «the Russian side reaffirmed its commitment to continuing mediation efforts and facilitating constructive dialogue.»

This is not an argument for alignment with Moscow. It is an observation about channels. Russia is the only actor maintaining working relationships simultaneously with Israel, Iran, Turkey, Arab states, and the new Syrian government. Long regarded in Israeli public discourse as peripheral, Moscow has proven to be one of the few platforms maintaining functional channels across the entire regional map. That is a function no other player can currently perform.

The January survey captures a notable dynamic: 46.4% of Israelis expect relations with Russia to «remain unchanged» in 2026. This is the highest stability indicator across all foreign-policy dimensions — nearly double the figure for the United States (23.4%). Stable expectations, however, should not be confused with a demand for deeper engagement: for now, this is passive acceptance of the status quo rather than a deliberate strategic pivot toward Moscow.

A New Threat Hierarchy: A Historic Shift

The January survey registered something absent from December’s data: for the first time, domestic concerns have overtaken Iran as the primary perceived threat among Israelis.

The numbers: domestic socioeconomic and political conditions — 35%. Iran — 25.8%. A gap of 9.2 percentage points.

This does not mean the Iranian threat is perceived as diminished. But priorities have shifted — and shifted unevenly. For secular Israelis (44.2%) and the Arab sector (43.5%), the dominant threat is internal. Among traditional respondents, Iran ranks first (33.1%). Religious respondents distribute their concern across domestic issues (24%), Iran (27.5%), and rising antisemitism (17%).

This internal divergence carries strategic consequences. The traditional model of «rallying around the flag» in the face of an external enemy has ceased to function. For a significant portion of the public, invoking the Iranian threat is perceived not as a mobilizing force but as a distraction from pressing domestic problems. A society divided over its threat hierarchy struggles to sustain coherent long-term deterrence.

In Lieu of a Conclusion: Lessons of January

A month ago, we wrote about the gap between perception and reality. January 2026 did not close that gap — it laid it bare.

When asked about neutralizing the Turkish threat, 55% counted on America. The American withdrawal from Syria objectively strengthened Turkey.

Only 6.4% saw a role for Russia in the regional balance. Russia provided the only functioning back channel between Israel and Iran.

Thirty-seven percent believed the buffer zone on Syrian territory would remain under Israeli control. But with the Kurds effectively eliminated as a fighting force, Syrian-Turkish forces now have the ability to concentrate on the southern front.

For the first time, Israel’s domestic problems outrank the Iranian threat in the eyes of the Israeli public. Society is so deeply fractured that it cannot agree on who the main enemy is.

January 2026 did not introduce new threats for Israel. It stripped away comforting illusions. The lesson is not pessimism, but clarity. Strategic planning cannot rest on assumptions that no longer hold. When perception lags behind reality, strategy becomes reactive rather than anticipatory — and reaction carries inherent delay.


Methodology

Research conducted by the Dor Moria Analytical Center in partnership with the Geocartography Center under the Haifa Format project. Sample: 1,009 respondents, nationally representative of the Israeli population (Jewish and Arab sectors). Margin of error: ±3.1% at a 95% confidence level. Survey conducted in January 2026, building on December 2025 baseline data.


References

[1] Dor Moria Analytical Center. (December 2025). «Israelis and Syrians Crisis.»

[2] Associated Press. (January 2026). «Syrian Democratic Forces Withdraw to Hasakah Province.»

[3] Times of Israel. (January 2026). «US Envoy Pans Israel’s Syria Intervention, Doubles Down on Support for Damascus.»

[4] Washington Institute for Near East Policy. (December 2025). «Prospects for Syria-Israel Relations.»

[5] The Washington Post. (January 14, 2026). «Israel, Iran Exchanged Secret Messages Through Russia.»

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Старые
Новые Популярные

Сирия-Израиль: разрыв между восприятием и реальностью

Как американский уход из Сирии подтвердил худшие прогнозы — и выявил новые угрозы

Анализ основан на январском опросе 2026 года, проведённом Аналитическим центром «Дор Мория» в рамках проекта «Хайфский формат». Выборка: 1009 респондентов, репрезентативная для населения Израиля. Погрешность: ±3,1% при доверительном уровне 95%.


Один из самых опасных моментов в планировании национальной безопасности наступает не тогда, когда угрозы усиливаются, а когда общество неверно считывает карту угроз. Месяц назад Аналитический центр «Дор Мория» исследовал разрыв между восприятием израильской общественности и геополитической реальностью. На вопрос, какое государство способно нейтрализовать турецкую угрозу, 55% респондентов назвали Соединённые Штаты; только 6,4% указали на Россию.[1] Когда речь зашла о будущем буферной зоны в Сирии, лишь 4,7% сочли возможным развёртывание там российских сил.

Январь 2026 года показал цену этого разрыва — не в абстракциях, а в стремительной перестройке баланса сил в Сирии и пересчёте израильского сдерживания.

От планов к катастрофе: курдский коллапс

В декабре мы задавали вопрос: «США планируют вывести свои силы. Кто заполнит вакуум?» Опасение было понятным: вывод примерно 2000 американских военнослужащих из северо-восточной Сирии — объявленный как поэтапная передислокация — устранит защитный зонтик, который позволял Сирийским демократическим силам под курдским руководством удерживать территории, охранять заключённых ИГИЛ и контролировать нефтедобывающие районы. Ответ пришёл быстрее, чем ожидалось, — и он оказался хуже любых прогнозов.

За две недели января Сирийские демократические силы — союзники Америки на протяжении десятилетия, сила, уничтожившая халифат ИГИЛ, — утратили способность функционировать как самостоятельный военный актор. Провинции Ракка и Дейр-эз-Зор были потеряны. Нефтяные месторождения перешли под контроль Дамаска. Курды были отброшены в провинцию Хасака, их историческую родину.[2]

Цена этого поражения выходит за пределы территориальных потерь. Оценки числа боевиков ИГИЛ, бежавших из охраняемых курдами тюрем, варьируются от 200 до 1500 человек — широкий разброс отражает расхождения между оценками Пентагона и открытыми источниками, без какой-либо независимой верификации на данный момент. Отдельно Пентагон организовал передачу более 7000 подозреваемых в принадлежности к ИГИЛ иракским властям — шаг, охарактеризованный американскими чиновниками как экстренная мера для предотвращения массовых побегов из тюрем. Сенаторы Грэм и Маккол предупредили о возможном возрождении халифата.

Соглашение от 20 января подвело окончательную черту: бойцы СДС должны быть интегрированы в сирийскую армию индивидуально — не как формирование, а как отдельные лица. Это была не просто картографическая перемена. Политическая формализация коллапса фактически демонтировала курдскую автономию, устранив косвенный стабилизирующий буфер, функционировавший годами.

Посол Том Баррак — одновременно аккредитованный при Анкаре и Дамаске — публично обвинил курдского командира Мазлума Абди в попытке «втянуть Израиль в конфликт».[3] Подтекст было трудно не заметить: Вашингтон рассматривает израильские интересы как препятствие для своей сирийской стратегии.

Америка не просто ушла. Её уход объективно укрепил позиции Турции в Сирии и в более широком регионе.

Турция против Израиля: военное сдерживание вместо дипломатии

В декабре мы отмечали, что около 80% израильтян считают Турцию угрозой, но при этом 65% не следят за этой темой. Январь 2026 года продемонстрировал, что угрозу больше нельзя игнорировать. То, что возникло, было не дипломатическим трением, а активным военным сдерживанием.

За семь месяцев после падения Асада Израиль резко усилил воздушную кампанию по всей Сирии. Новый президент Сирии Ахмед аль-Шараа заявил на Дохийском форуме в начале декабря, что Израиль провёл более 1000 авиаударов и осуществил около 400 вторжений на сирийскую территорию с момента смены режима.[4] Для сравнения: за предыдущие семь лет, согласно открытым базам данных, Израиль провёл примерно 334 удара. Интенсивность увеличилась примерно втрое.

Что стоит за этими цифрами? Согласно израильским и региональным источникам, Анкара планировала развернуть три военных объекта в центральной Сирии для проецирования силы в регионе. Израильские удары вынудили приостановить это развёртывание. Это больше не дипломатическое противостояние — это военное сдерживание, обусловленное структурной несовместимостью.

Механизм деконфликтации существует: согласно региональным источникам, между вооружёнными силами двух стран была установлена военная горячая линия через Азербайджан. Но это технический инструмент, а не политический. Фундаментальное расхождение интересов никуда не делось.

Турция стремится к централизованной Сирии под своим патронажем. Израиль заинтересован в фрагментированной Сирии с буферными зонами. Эти цели несовместимы. Анкара рассматривает Израиль как главную угрозу стабильности новой Сирии. Более того, Турция побуждает Дамаск запросить российских военных наблюдателей на юге — чтобы ограничить свободу действий Израиля.

Парадокс очевиден: те же 55% израильтян, которые в декабре рассчитывали на США в нейтрализации турецкой угрозы, теперь наблюдают, как американский уход усиливает руку Турции.

Россия: от слепого пятна к незаменимому каналу

В декабре только 4,7% израильтян считали развёртывание российских сил в сирийской буферной зоне реалистичным сценарием — несмотря на то, что Россия сохраняет военно-морскую базу в Тартусе и авиабазу в Хмеймиме, а новый президент Сирии запросил возвращение российской военной полиции. Мы назвали это несоответствие «слепым пятном». Январь подтвердил диагноз — и добавил новое измерение.

14 января 2026 года Washington Post сообщила о событии, прошедшем в основном незамеченным израильской общественностью: в конце декабря 2025 года Москва организовала секретный канал связи между Израилем и Ираном. Израильские чиновники использовали российский канал, чтобы уведомить иранское руководство о том, что Израиль не нанесёт удар по Ирану, если не подвергнется атаке первым. Иран ответил через тот же канал взаимными заверениями. Согласно газете, администрация Трампа узнала об этом обмене постфактум.[5]

16 января 2026 года Путин провёл отдельные телефонные разговоры с Нетаньяху и президентом Ирана Масудом Пезешкианом в один день. Согласно Кремлю, «российская сторона подтвердила приверженность продолжению посреднических усилий и содействию конструктивному диалогу».

Это не аргумент в пользу сближения с Москвой. Это наблюдение о каналах. Россия — единственный актор, поддерживающий рабочие отношения одновременно с Израилем, Ираном, Турцией, арабскими государствами и новым сирийским правительством. Долгое время воспринимаемая в израильском публичном дискурсе как периферийная, Москва доказала, что является одной из немногих платформ, поддерживающих функциональные каналы по всей региональной карте. Это функция, которую в настоящее время не может выполнять ни один другой игрок.

Январский опрос фиксирует примечательную динамику: 46,4% израильтян ожидают, что отношения с Россией «останутся неизменными» в 2026 году. Это самый высокий показатель стабильности среди всех внешнеполитических измерений — почти вдвое выше, чем для США (23,4%). Однако стабильные ожидания не следует путать с запросом на углубление взаимодействия: пока что это пассивное принятие статус-кво, а не осознанный стратегический поворот в сторону Москвы.

Новая иерархия угроз: исторический сдвиг

Январский опрос зафиксировал то, чего не было в декабрьских данных: впервые внутренние проблемы обогнали Иран как основную воспринимаемую угрозу в глазах израильтян.

Цифры: внутренние социально-экономические и политические условия — 35%. Иран — 25,8%. Разрыв в 9,2 процентных пункта.

Это не означает, что иранская угроза воспринимается как уменьшившаяся. Но приоритеты сместились — и сместились неравномерно. Для светских израильтян (44,2%) и арабского сектора (43,5%) доминирующая угроза — внутренняя. Среди традиционных респондентов на первом месте Иран (33,1%). Религиозные респонденты распределяют свою озабоченность между внутренними проблемами (24%), Ираном (27,5%) и ростом антисемитизма (17%).

Эта внутренняя расходимость несёт стратегические последствия. Традиционная модель «сплочения вокруг флага» перед лицом внешнего врага перестала функционировать. Для значительной части общественности апелляция к иранской угрозе воспринимается не как мобилизующая сила, а как отвлечение от насущных внутренних проблем. Общество, разделённое в иерархии угроз, с трудом поддерживает последовательное долгосрочное сдерживание.

Вместо заключения: уроки января

Месяц назад мы писали о разрыве между восприятием и реальностью. Январь 2026 года не закрыл этот разрыв — он обнажил его.

Когда речь шла о нейтрализации турецкой угрозы, 55% рассчитывали на Америку. Американский уход из Сирии объективно усилил Турцию.

Только 6,4% видели роль России в региональном балансе. Россия обеспечила единственный работающий закрытый канал между Израилем и Ираном.

Тридцать семь процентов верили, что буферная зона на сирийской территории останется под израильским контролем. Но с фактическим устранением курдов как боевой силы сирийско-турецкие войска теперь получили возможность сконцентрироваться на южном фронте.

Впервые внутренние проблемы Израиля превзошли иранскую угрозу в глазах израильской общественности. Общество настолько глубоко расколото, что не может договориться о том, кто главный враг.

Январь 2026 года не привнёс новых угроз для Израиля. Он разрушил утешительные иллюзии. Урок — не пессимизм, а ясность. Стратегическое планирование не может опираться на предпосылки, которые более не работают. Когда восприятие отстаёт от реальности, стратегия становится реактивной, а не упреждающей — а реакция всегда содержит задержку.


Методология

Исследование проведено Аналитическим центром «Дор Мория» в партнёрстве с Центром «Геокартография» в рамках проекта «Хайфский формат». Выборка: 1009 респондентов, репрезентативная для населения Израиля (еврейский и арабский сектора). Погрешность: ±3,1% при доверительном уровне 95%. Опрос проведён в январе 2026 года на основе базовых данных декабря 2025 года.


Источники

[1] Аналитический центр «Дор Мория». (Декабрь 2025). «Israelis and Syrians Crisis».

[2] Associated Press. (Январь 2026). «Syrian Democratic Forces Withdraw to Hasakah Province».

[3] Times of Israel. (Январь 2026). «US Envoy Pans Israel’s Syria Intervention, Doubles Down on Support for Damascus».

[4] Washington Institute for Near East Policy. (Декабрь 2025). «Prospects for Syria-Israel Relations».

[5] The Washington Post. (14 января 2026). «Israel, Iran Exchanged Secret Messages Through Russia».

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Старые
Новые Популярные
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x